Упокой, Господи, душу раба Твоего Димитрия
16 июня моему сыну исполнилось бы 26 лет

Гены поэта

Без бабушек и дедушек

К моему стыду о своих предках я долгое время ничего не знал. По отцовской линии у меня не было ни дедушки, ни бабушки. Родители о них мне скупо рассказывали: они рано умерли, когда отцу было всего семь лет, поэтому он воспитывался в семье своей тетки. По линии матери бабушка Дуся являлась не родной, второй женой деда Григория, который умер, когда мне исполнилось чуть больше года, так что никаких воспоминаний о нем у меня не осталось. Мачеху моей мамы я называл бабушкой, однако близких отношений – отношений родственной любви у нас как-то не возникло. Видимо, знание все-таки множит печаль, а я знал правду. А уж второго мужа бабушки Дуси у меня язык не поворачивался величать дедушкой, и я называл его Василь Василич.
У него был какой-то криминальный внешний вид, мне, во всяком случае, казалось именно так – поджарый, с хитрыми бегающими глазами, носил обязательно кепку блатного фасона, опуская ее на глаза. Он редко бывал трезвым, любил сквернословить и делал это красиво, мне запомнилась его любимая и самая безобидная присказка «мать твою в кувшин». Глубины этого идиоматического выражения я по малости лет еще не понимал, но звучало оно необычно – как-то значительней, чем привычная людская ругань. Я, конечно, пытался его использовать в общении со сверстниками, но у меня оно произносилось неестественно, не хватало интонационного обаяния, которое, видимо, приходит с жизненным опытом. Василь Василич еще любил пошутить над ближними, как бы сейчас сказали, «прикольнуться». Но если ругался он, как артист, то «приколы» были явно не его жанром.
Однажды, например, когда к соседке по коммунальной квартире пришли гости, он спрятал все их туфли и ботинки. Праздничный ужин завершился, стали собираться домой, а обуви в коридоре нет. Видимо, по замыслу Василь Василича в этот момент гости соседки должны были дружелюбно засмеяться и сказать: «Какая интересная шутка! Спасибо за юмор», а они почему-то хмуро и безапелляционно заявили: «Пошутил – и хватит! Давай обувь!». То, что сразу догадались, что это он – автор сюжета, обидело Василь Василича, и он уперся. Уперся, как это может делать русский человек, прошедший Крым и Рым, коллективизацию, зону, войну. Он ответил: «Ничего не знаю. Шуток не люблю». Дело завершилось приездом милиции, обыском и протоколом. Когда чужие ботинки вынимали из-под дивана, Василь Василич говорил: «Я старый человек. Я контужен на войне. Может, что-то и забыл».

Родовые корни

Так я и жил, не зная своих предков, и что плохо, не очень-то интересуясь своей родословной. Откуда я пришел? Почему у меня такие черты характера? Кому я обязан этим, кроме папы и мамы? Почему мне не нравится пить дешевый портвейн, как Василь Василичу? Ответы на подобные вопросы казались мне необязательными – с нынешним днем как бы разобраться.
Мои жизненные приоритеты изменились постепенно. Сначала к отцу пришло письмо от дальней родственницы из Челябинска, это было в конце 80-х годов прошлого века. Она писала, что в сыктывкарской газете «Молодежь Севера» прошла публикация о родословной основоположника коми литературы Ивана Куратова. В ней говорилось и о дедушке моего отца, значит, о моем прадеде протоиерее Михаиле Попове. Позднее я познакомился с автором статьи, краеведом Анной Георгиевной Малыхиной, она открыла для меня мир моей родословной. Тогда ее изыскания дошли до начала 18 века, сейчас уже до 16 века.
Уже мой пра-пра-пра-пра-пра-прадед Тимофей (р.1695г.) вышел из крестьянского сословия и служил в церкви пономарем. Его дело продолжили сын Пантелеймон и внук Петр. А правнук Алексей Куратов (1798-1845), отец первого коми поэта, был рукоположен в диаконы. У Ивана Алексеевича Куратова была сестра Антонина, она вышла замуж за иерея Константина Попова. Один из их сыновей Михаил Попов (1849-1933) стал священником Спасской церкви в селе Кибры (ныне Куратово). Рассказывают, что когда красноармейцы во главе с «коми Чапаевым» Морицом Мандельбаумом хотели его расстрелять, жители встали горой на его защиту и не дали свершиться злодеянию.
У протоиерея Михаила Попова было одиннадцать детей. Моего деда он назвал Модест. В Казанском соборе Санкт-Петербурга, когда еще он служил местом для музея религии и атеизма, я видел икону святого Модеста, которого, по словам экскурсовода, просили о молитвенной помощи в сохранении здоровья домашних животных, особенно коров и лошадей. Удивительно, что мой дед окончил духовную семинарию, однако все-таки выбрал профессию ветеринарного врача. В советское время он был репрессирован, умер от пеллагры в Абезьлаге.
В роду Куратовых было много интересных людей – ученых и государственных деятелей, священников, пострадавших за веру и даже причисленных к лику святых. Оказалось, что знать своих предков – это обретать духовную силу, понимать, что ты не один – ты молишься за них, а они молятся за тебя. Анна Георгиевна Малыхина научила меня заниматься своей родословной. Это благородное и увлекательное дело по силам любому человеку. Слава Богу, сохранилось множество архивов, вступив с ними в переписку можно узнать о своем роде. Анна Георгиевна помогла мне выяснить о своих предках и по линии священника Константина Попова. Мне самостоятельно удалось узнать о родственниках моей матери.

Мой сын - Куратов

Мой сын Дмитрий с большим уважением относился к тому, что происходит из рода Куратовых. Его радовали и мои скромные литературные успехи, хотя увлекали компьютерные технологии, программирование. Но однажды, когда он еще учился в школе, преподаватель литературы дала его классу задание написать стихотворение о родном городе – о Воркуте. Дима попросил у меня помощи – и я помог. Получилось следующее:
От холодного эфира
У меня краснеет нос.
Воркута – столица мира,
Где морошка и мороз.

Здесь мои шагают годы,
Как гвардейские полки,
Здесь живут оленеводы
И бастуют горняки.

А на клич курортных мафий
Жить в тропическом краю
Я скажу: «Идите на фиг.
Дайте родину мою».

Что мне в Африке квартира,
Если там, как чудо, снег?!
Воркута – столица мира,
Я – столичный человек.

Преподавателю почему-то этот текст не понравился. Возможно, смущало не совсем поэтическое выражение «на фиг». Пытаясь как-то оправдаться перед сыном, что сорвалась «пятерка», я предложил ему отнести произведение в газету, он согласился. Только попросил подписать его псевдонимом – Дмитрий Куратов. Стихотворение опубликовала газета «Заполярье», а позднее и журнал «Север». Мне приходилось читать его публично, мои коллеги по Союзу писателей России даже говорили: «Как легко и свободно! Вот ты так не можешь писать, твоя лирика перегружена философией». В 2007 году я включил стихотворение в коллективный сборник «Высокие широты», который поэт Алексей Иевлев очень удачно назвал антологией заполярной литературы. И в этой книге оно подписано – Дмитрий Куратов. Правда, сын, уже окончивший университет и работавший в Санкт-Петербурге, мудро заметил, что он не имеет к стихотворению никакого отношения. И добавил, что признания людей и доброй известности добьется сам…
Диму убили как-то по-азиатски дико и коварно. Таксист-кавказец угостил его кофе, в котором был подмешен сильнодействующий яд. Забрал мобильный телефон и пару тысяч рублей – и выбросил на мороз, было минус десять градусов. Когда Диму нашли, он еще некоторое время подавал признаки жизни в милицейской машине…
Скорбь моя безутешна. Уповаю, что в небесных селениях моего сына встретили многочисленные праведники из рода Куратовых и Поповых, и он обрел с ними радость преисполненную. Верный читатель, помолись со мной: «Упокой, Господи, душу убиенного раба Твоего Димитрия, прости ему грехи вольные и невольные, и даруй ему Царствие Небесное».