a_g_popov (a_g_popov) wrote,
a_g_popov
a_g_popov

Categories:

Равиль Бухараев (1951 - 2012). Стихи о сыне



* *
О тебе не подумаю – был.
Я еще ничего не забыл.
Я живу, увязая в труде.
Ты шагаешь – пешком по воде.

Ты идешь, где другому нельзя,
прямо к солнцу ложится стезя,
И по этой стезе золотой
ты в кроссовках идешь, как святой.

Где то небо и где та вода?
Для чего мне вериги труда?
Где мои поученья о том,
как бессмертье черпать решетом?

Шелковиста озерная гладь.
Ничего не могу – даже спать,
ничего не могу – разве тут
дожидаться, пока позовут.

Отражаются горы и лес
в целокупности вод и небес.
Я живу, увязая в труде.
Ты шагаешь – пешком по воде.

* * *
Горечь твоих неудач
в сердце заначу.

За полночь:
– Папа, не плачь…

Я и не плачу.

Снова берусь за дела.
Как же без дела?

Словно лавина сошла
и не задела.

Словно удар ножевой
был мимо сердца…

Снова хожу как живой.
Некуда деться.

Ночь. Одиночество. Тьма.
Тяжко и жутко.
Можно бы съехать с ума
или с рассудка,

только и в этой ночи,
как у зерцала,
надо сидеть у свечи,
чтобы мерцала…

За полночь
свет неземной
зря не растрачу.

– Папа, не плачь.

– Мой родной,
разве я плачу?


20 декабря 2003

* * *
Когда мы с тобой разлучились
и вечность тебя повела,
вослед за тобою влачились
по хляби два белых крыла.

Как снег до пришествия стужи,
они осеняли собой
и грязь, и студеные лужи,
и листьев рябых разнобой.

И я, напрягая усилья,
восчувствовал жизнь нашу вспять
и понял, как снежные крылья
мешали тебе поспешать,

ты мучался игом своим,
как, чувствуя в горнем свершенье,
ниспосланный нам в искушенье
горючих кровей херувим.

Как ангелу первого снега,
которому не улежать,
тебе бы возреять с разбега,
да некуда было бежать.

Не зная иного занятья
своим окрыленным рукам,
ты грезил, что Божьи объятья
воздымут тебя к облакам.

Стезею прямой и отвесной,
какою снега снизошли,
скользя над разверстою бездной,
над вечным мученьем земли,

ты разве свеченье воскрылий
в прозрачной и призрачной мгле
да жгучее имя Василий
оставил на этой земле.

17 декабря 2003

* * *
Нам не велено душу царапать,
потому что еще не конец.
Мы поедем в Венецию плакать,
неутешные мать и отец.

Там ветра ходят с моря на паперть,
словно люди, лишенные тел.
Я опять возлюблю тебя насмерть
там, куда ты никак не хотел.

Где витает в забвении веса
сердцу ясная, но не уму,
светловзорая тень василевса
в золотом византийском дыму,

где венец над стрелой золотою
реет в небе, – остатками сил
возлюблю тебя сызнова с тою
зрелой мукой, с какою любил.

С этой болью, загинувшей втуне,
как со спящим ребенком в руках,
словно ветер, уйду по лагуне,
чтоб утратить себя в облаках.

И вернет меня снова на паперть
разве свет обручальных колец…
Мы поедем в Венецию плакать,
твои вечные мать и отец.

15 декабря 2003

* * *
Знаю, что ты живой.
Муками – не руками:

– Что там – за синевой?
Что там – за облаками?

Я затворю глаза:
слезы узнают сами,
как там живется за
синими небесами,

за внезапной бедой,
за неизвестной тьмою,
за взорванной звездой,
за тишиной самою,

где и помина нет,
где ты неопалимо
видишь один лишь свет,
и ничего помимо.

Не поврежусь в уме,
не остужу печали;
сердцем в небесной тьме
эти провижу дали.

Я сопряжен с тобой
Божьими далеками…

– Что там – за синевой?
Что там – за облаками?

22 декабря 2003 года

* * *
Рука моя тянулась к посоху, —
что ж спозаранку
жизнь волоку, как лодку посуху,
за эту лямку?

И за свою неволю ратую,
не видя воли,
и волочу ее, проклятую,
крича от боли.

Спасибо – в этой муке волока
невыносимой
он машет мне рукою с облака,
небесный сын мой.

Мой сын, в ладье воздушной реющий,
в струе плывущий,
как прежде – мало что имеющий,
всё раздающий,

он машет с облака летящего,
счастливый в сущем,
не сознавая настоящего,
живя в грядущем.

Затем, забыв о сне и голоде,
один в миру и
тяну я лямку, чтоб, о Господи,
сойти на струи,

доплыв туда с мечтами прежними
и ржанкой хлеба,
где навсегда сольются стрежнями
земля и небо.

Мой сын, небесный и витающий,
в лучах парящий,
в мирах обоих обитающий,
впередсмотрящий,

мне не доплыть к тебе по воздуху,
но не премину
тянуть, как раньше, лямку посуху
в твою стремнину.

9 февраля 2004


* * *
Когда вернусь в казанские снега,
мы разглядим друг друга в свете Бога,
и я пойму, о чем была туга,
и я пойму, зачем была дорога.

Мой мальчик, потерпи еще немного,
пока вернусь в казанские снега…

Мне кажется, я за двоих живу.

Мои глаза, промытые слезами,
еще не перестали быть глазами,
и уши слышат словно наяву
твой голос – в Лондоне или Казани:

мне кажется, я за двоих живу.

С московской фотографии смешной
ты указуешь путь назад – в начала
терзаний и предательств, мальчик мой.

Уже тогда в душе моей звучала
казанская метель и намечала
заснеженный и вьюжный путь домой…

Но где наш дом? Давно кружит пурга
по-над страной в развалах бурелома;
не различить ни друга, ни врага,
дорога, как и прежде, незнакома,

но знаю я – ты, слава Богу,
дома, – когда иду в казанские снега…

Отчизна, как всегда, едва видна.
Бог не нагрузит нас чужою ношей.

Твои надежды предала страна,
но грязь и кровь забелены порошей:
снега – они сияют, мой хороший.

Отчизна, как всегда, едва видна.

Теперь один я делаюсь старей.
Мне оклик твой с небес – порукой чести:

в ночи кромешной четче и острей
я слышу от тебя скупые вести;
но живы мы не порознь, а вместе,
пускай один я делаюсь старей.

Когда в душе вздымается пурга,
когда со всех чужбин в святые дали
зовут меня казанские снега,

я знаю: как и ты, снесу едва ли
всю эту ложь, но сладко и в опале,
когда зовут казанские снега.

За неизбывный, нервный непокой,
несклад и небыль, невидаль и несыть
уже сполна заплачено тоской.

Былого не обмерить и не взвесить.
Устав чудить, мечтать и куролесить,
во сне твоих волос коснусь рукой.

Мой мальчик, потерпи еще чуть-чуть,
уже не так долга моя дорога.

Когда-нибудь, малыш, когда-нибудь
мы разглядим друг друга в свете Бога.

Все было – горе, счастье и тревога.

В казанские снега ложится путь.

12 декабря 2003
Tags: Бухараев, Русская поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments