a_g_popov (a_g_popov) wrote,
a_g_popov
a_g_popov

Categories:

Жизнь и смерть Льва Шестова


1.
В работе "На весах Иова" Лев Шестов пишет о повести Льва Толстого "Смерть Ивана Ильича". Вот несколько выдержек:


***
Для всех, кроме него, — самоочевидная истина, что его умирание — только "случайность", что ему нужно идти насмарку, нужно уступить "случайного" себя ради торжества и победы вечного, безличного строя и порядка, ради того разума, который он сам недавно еще прославлял как единственный источник мудрости и справедливости. Да и теперь — и в этом весь ужас и вся безысходность его положения — он внутренне продолжает считать правым не себя, а всех. Оттого-то он так и ненавидит окружающих, что чувствует и право, и силу, охраняющую право, на их стороне.


***
Иван Ильич все не верит, что происшедшая с ним перемена — есть уже что-то последнее, окончательное. Ему кажется, что этого быть не может, что это только тяжелый сон, что он проснется, что он вернется к прежнему "понятному" бытию. "Он пытался возвратиться к прежним ходам мысли, которые заслоняли для него мысль о смерти. Но — странное дело! — все то, что прежде заслоняло, скрывало, уничтожало сознание смерти, теперь уже не могло производить свое действие.

***

Последнее время Иван Ильич большей частью проводил в этих попытках восстановить прежние ходы чувства, заслонявшего смерть. То он говорил себе: "Займусь службой, ведь я жил же ею?" И он шел в суд, отгоняя от себя всякие сомнения; вступал в разговоры с товарищами и садился, по старой привычке рассеянно, задумчивым взглядом окидывая толпу и обеими исхудавшими руками опираясь на ручку дубового кресла, так же, как обыкновенно, перегибаясь к товарищу, подвигая дело, перешептываясь, и потом, вдруг вскидывая глаза и прямо усаживаясь, произносил известные слова и начинал дело. Но вдруг в средине боль в боку, не обращая никакого внимания на период развития дела, начинала свое сосущее дело. Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо пред ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: неужели только она правда?" Неужели только она правда? И все прежние, правды — их было так много, и какие славные, добрые успокаивающие правды это были! — идут на слом, как старая, ненужная рухлядь! Но тогда — на что же опереться? Что предпринять? Что делать? Неужели отказаться от человеческих прав, прав разумного существа, и покорно без борьбы броситься в темную бездну, как загипнотизированная очковой змеей птица бросается в пасть чудовища? Разум, всегда до сих пор выручавший из трудных положений, разум, "мысливший, чтоб действовать", напрягает все свои силы. Но придумать ничего не может. "Что было хуже всего, это то, что она отвлекала его к себе для того, чтоб он смотрел на нее, прямо ей в глаза, смотрел на нее и, ничего не делая, невыразимо мучился". Или, как описывает Толстой несколько далее: "...он шел в кабинет, ложился и оставался один с нею. С глазу на глаз с нею, а делать с нею нечего. Только смотреть на нее и холодеть".

Нечего делать! Только смотреть прямо в глаза ей, этой неизвестно откуда явившейся таинственной и странной действительности. И никто из людей не может не только помочь ему, но даже услышать его. В этом абсолютном одиночестве, "одиночестве среди многолюдного города и своих многочисленных знакомых и семьи, одиночестве, полнее которого не могло быть нигде, ни на дне моря, ни под землей", и в полной невозможности что-либо "делать" — то новое, ни с чем не сообразное и фантастически невероятное, что открылось Ивану Ильичу. Не только люди, его прежняя вера, основы его миропонимания, сложившиеся за его уже достаточно продолжительную жизнь, оказались лживыми и предательскими. Теряются признаки, по которым отличалась явь от сна, действительность от иллюзии. Он припоминает свое прошлое, чтоб в нем найти хоть какую-нибудь опору, но и оно как бы вступило в заговор с остальными бесчисленными невидимыми врагами его, поставившими себе задачей во что бы то ни стало отнять у него все опоры, — и оно не поддерживает его. Оно тоже — прежде тихое, спокойное и приятное, превратилось в страшное чудовище, дышащее на него огнем укоров и обличений. "Как только начиналось то, результатом чего был теперешний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости — теперь, на глазах его, таяли и превращались во что-то ничтожное и даже гадкое... Женитьба так нечаянно, и разочарование, и запах изо рта жены, и эта чувственность, притворство! И эта мертвая служба, и эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять, и двадцать — и все то же. И что дальше — то мертвее. Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шел в гору, и ровно настолько, насколько из-под меня уходила жизнь... И вот, готово — умирай". Вот что думает человек, которому нечего "делать": истины "общего всем мира" о том, что хорошо, что дурно, что реально, что призрачно, — есть лишь дьявольское наваждение, как и тот "общий всем мир", в котором этим истинам поклоняются.

***
Он лег навзничь и стал совсем по-новому перебирать всю свою жизнь. Когда утром он увидал лакея, потом жену, потом дочь, потом доктора, каждое их движение, каждое их слово подтверждало для него ужасную истину, открывшуюся ему ночью. Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный, огромный обман, закрывающий и жизнь и смерть. Это сознание увеличило, удесятерило его физические страдания. Он стонал и метался и обдергивал на себе одежду. Ему казалось, что она душила и давила его. И за это он ненавидел их".
На этом не кончается еще описание страшного суда. Иван Ильич много уступил, но не все. Главного не уступил. Его все еще продолжает тянуть к прошлому. Хотя он и видит, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, хотя он и убедился, что его прежняя жизнь была сплошной отвратительной ложью, закрывшей от него истинную действительность, но он все же боится с ней расстаться: неизвестное будущее кажется ему более страшным, чем дурное, но знакомое прошлое. Все еще, хотя в таком разжиженном виде, остается признание, что "жизнь его была хорошая". "И это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучило его. Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавило ему дыхание, он провалился в дыру, и там засветилось что-то". Последний отчаянный прыжок в неизвестность — то дерзновение, на которое не мог отважиться сам Иван Ильич, сделала за него вдруг какая-то другая сила. Не прошлые "заслуги", не собственная "воля", не проницательность "разума" вырвали Ивана Ильича из общего всем — сперва столь "приятного", потом в такой же мере ужасного мира. Как переход наш от небытия в бытие происходит без нашего участия и предполагает властное, может, насильственное вмешательство загадочного fiat, так и переход от жизни к смерти не может произойти "естественно" и является непостижимым, а потому столь страшным, случайным нарушением обычного строя нашего существования. Одиночество, оставленность, непроглядная тьма, хаос, невозможность предвидений и полная неизвестность — может это принять человек?
Можно ли надеяться и идти вперед тому, кто видел своими глазами то, что пережил Иван Ильич?

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

2.

А вот как умирал сам Лев Шестов. Из письма дочери философа Натальи Шестовой:


В понедельник 14 ноября утром я приехала за папой, чтобы везти в клинику Boileau, где нам удалось задержать для него прекрасную комнату. В 1 ч. 3/4 приехала карета скорой помощи. Я помогла папе одеться, съехать вниз на лифте, войти в карету скорой помощи, села рядом и держала его за рукав — молчали. В клинику его внесли на носилках. С сжатым сердцем думала, входя в ворота — «неужели ты не выйдешь отсюда» — наверное, та же дума тяготила папу. Ласковая infirmiereнас ждала в светлой комнате — вид на красивый парк с желтыми листьями на деревьях. Папа лег, не кашляя — просил заказать чай, так как он мало ел к завтраку — на душе как-то посветлело и думалось, что перемена обстановки и уход помогут ему оправиться. Но вечером он опять сильно кашлял. Он аккуратно мерил температуру и исполнял предписания врача…

Температура скоро спала, и мы друг друга уверяли, что он поправляется, хотя когда я забегала после службы и слышала, как он ужасно кашляет, то, конечно, знала, что это все пустые слова. Его кашель назвали бронхитом, хотя исследование показало туберкулезные бациллы. Ему трудно было говорить. Никто не знал, что сделать, чтобы ему помочь. Я ему прочла все места из твоего письма из Джибути, касающиеся моря, переезда, Этны. Кажется, он слушал. Но той радости, которую он проявлял при чтении твоих прошлогодних писем, уже не было. Он ничего не говорил, а в прошлом году то и дело меня прерывал и задавал вопросы. Единственное, что папу успокаивало, это посещения его самого близкого друга — мамы. Но мама говорила, что ей трудно сидеть с ним больше, чем час в день: она не в силах была быть спокойной дольше, слезы ее одолевали. Доктор Боман приезжал 3 раза по своей инициативе — ему папа всегда рад был…

В субботу в 5 часов я пошла в клинику… Дождалась мамы. Папа ее просил позвать еще доктора, если можно, сегодня же. Я сразу побежала, чтобы визит, назначенный на понедельник, перенести на субботу, но оказалось невозможно — доктора К. не было дома. Мама осталась еще у папы час, потом пришла ко мне, и Таня пришла. Мама рассказала: «Я ему помогла есть, ему очень трудно глотать. Последние его слова были: «Теперь мне спокойно». Никто больше не зашел к нему — хотя душа моя просилась…» На следующее утро телефонный звонок из клиники — приходите сейчас же. Быстро оделась и побежала. Сестра встречает: «Ваш отец скончался. Он провел спокойную ночь. Я его видела в семь часов утра и проверила его пульс. Он бился ровно. Он сказал мне с доброй улыбкой: "Я очень устал". В семь с половиной ночная сестра пошла к нему измерить температуру. Он спросил: "Какая температура?", попробовал повернуться, и его не стало, сердце не выдержало. Он не страдал. У него не было агонии». Вошли в комнату — папа спокойно лежит. Рот приоткрыт, будто спит. Поехали за мамой, привезли ее. Мама поцеловала его в лоб, закрыла рот, обвязала белым платком, прибрали комнату. Я пошла и купила 5 белых хризантем, положила на кровать… Мама сидит рядом и на него смотрит, становится на колени, крестится. (23. 11.1938).

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

3.
Интересно, приходили ли Льву Шестову те же мысли, что и Ивану Ильичу? Что будем думать мы в такой час?
Tags: Шестов
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments