a_g_popov (a_g_popov) wrote,
a_g_popov
a_g_popov

Category:

Валерий Латынин. Чудилин и лицедей (Владимир Чурилин и Евгений Евтушенко)


поэт Владимир Чурилин (1955 - 2003)





Валерий Латынин
Чудилин и лицедей (Владимир Чурилин и Евгений Евтушенко)
Отрывок


...Мне хотелось помочь своему неудачливому, но бесспорно одаренному собрату (Владимиру Чурилину - А.П.) и я стал искать маститого поэта с репутацией задиры и бунтаря на роль «толкача» - проводника молодого дарования. В ту пору я еще не был в должной степени обременен знаниями о располюсовании российского политического олимпа и самонадеянно решил, что в духовные отцы Чурилина вполне может сгодиться Евгений Александрович Евтушенко. Он – бывалый во всех отношениях задира, в Сибири жил, «наследников Сталина» крушил, кучи «мурлыкающих сереньких фетят» разносил… Вроде бы в самый раз ему поддержать «не мурлыкающего», «не серенького» изгоя на столичном литературном дворе, помочь ему «встать на крыло».

С такими вот благими намерениями добыл я телефон всемирной знаменитости и позвонил по задрипанному общежитскому таксофону на Кутузовский проспект в квартиру самому объэкраненному и непоседливому советскому поэту.

Чудеса иногда случаются не только в сказках – Евтушенко оказался дома. И я без долгих вступлений объявил, что хотел бы познакомить его со студентом Литинститута «евтушенковской закваски»… Своим сообщением не очень осчастливил Евгения Александровича. Он после некоторой недоуменной паузы стал объяснять, что жутко занят съемками фильма «Детский сад», что у него в труппе простудилась после купания в осенней реке ведущая актриса, и он вынужден быть ее личным водителем… Я выразил сочувствие, но подчеркнул, что и у нас время сессии не резиновое, а двойники молодого Евтушенко толпами по Москве не бродят, как «серенькие фетята», и он в этой встрече должен быть заинтересован не меньше нашего.

Все-таки, ход с «двойником» оказался верным… Недолго длилась героическая оборона цитадели… Нас пригласили к «коменданту крепости» вечером следующего дня, правда с известными в таких случаях оговорками: «не больше, чем на час, вы понимаете…» Все мы понимаем как надо, господа классики!

Утром с подъема я потащил беднягу Чурилина в душ «чистить перья». Одел в свой костюм и строго-настрого наказал до моего возвращения с занятий из общаги не уходить, «на грудь не принимать» и вообще серьезно отнестись к предстоящему визиту.

Он чуть ли не с обидой ответил: «Да коню понятно. Будь спокоен, брат, чин-чинарем отстреляемся…».

Приезжаю после обеда, часа за два до встречи… Чурилина нет в комнате… Ну не артист? Кинулся все общежитие вверх дном переворачивать, встречных-поперечных трясти, может, видел кто окаянного чудика. Наткнулся на однокурсника-очеркиста Юру Фролова. Объяснил, что к чему. Он загорелся желанием компанию нам составить. Вместе нашли дорогую пропажу… Веселого. С неустойчивой походкой. Что скажешь в таком случае?.. Одни междометия… Рукопись в пакет, его – под руки и – бегом на стоянку такси, благо таксопарк рядом, машины почти всегда дежурят неподалеку от общежития.

В назначенное время были на Кутузовском, у заветной двери подъезда между двумя телефонными будками. Вскоре подъехала и евтушенковская «Волга», вышел Евгений Александрович с помощником режиссера фильма. Окинул оценивающим взглядом «студенческую команду», пожал руки и пригласил за собой в подъезд.

Поднялись в квартиру, больше похожую на музей и по габаритам, и по оформлению: просторная прихожая со всех сторон обклеена афишами хозяина; в гостиной на окнах – сборенные портьеры из белого шелка, мягкая мебель на позолоченных ножках – в белых чехлах, круглый стол из светлого мрамора. На нем – мраморная ваза с земляными орехами, на стенах – картины Пикассо, подлинники, разумеется.

Евтушенко небрежно бросил на стол замшевую кепку морковного цвета, жестом указал на хоровод стульев вокруг стола, сам вольготно откинулся на спинку одного из них.

- Ну, давайте знакомиться, кто есть кто? Что пишите? У кого в семинаре учитесь? Какое отношение к своим собратьям по литературе исповедуете?

На первые два вопроса ответы были гладкими. На третьем нас стало потряхивать, как на ухабах. Володя учился в семинаре Анатолия Жигулина, репресированного поэта, познавшего через собственную судьбу изнанку социалистического рая, «где так вольно дышит человек».

Шелуша земляные орехи и забрасывая зерна в рот, Евтушенко без особых эмоций резюмировал: «Есть такой поэт. На фактах собственной биографии карабкается. Неплохо получается… Широты не хватает, художественного воображения, характера. Поэта все должно интересовать, все вокруг, а не только больная мозоль. Стихи у него есть по-настоящему сделанные, но в обозе воюет… санитаром…

Володька, хитровато поглядывая то на хозяина квартиры, то на папку со стихами, лежавшую перед ним, тоже прощупывал вероисповедание маститого литератора: «А Николай Рубцов, Юрий Кузнецов, Валентин Сорокин?»

- Не надо из Рубцова икону делать, пророком почитать, первым поэтом России… Элегии о земле у него хороши. Сельских ополченцев мог бы возглавить. Но это ведь не вся Россия, не вся поэтическая палитра?

Кузнецова читал. Ершистый такой, с колючками, как та рыба, что у него в стихах толщу земную вспарывает. Лихо заворачивает на виражах. Только я его не понял до сих пор, кто он, с кем он? Свой парень или антисемит, скрытый погромщик?.. Истинного лица не видно. Замутит, замутит все вокруг, дыма напустит… Диверсант одним словом.

Сорокина… не знаю.

- Ну земляк мой с Урала, - подсказал Чурилин, - проректор Литинститута, высшие литературные курсы возглавляет.

По глазам Евтушенко чувствовалось, что он разыгрывает литературоведческий экспромт-водевиль, по ходу действия то дурача нас, то заставляя приплясывать под его дудку. «Не знаю» в его интерпретации вовсе не означало, что он не знает данного человека. Он тем самым подчеркивал степень литературной значимости, ранжировал автора в ряду отечественных стихотворцев.

- Может быть, и существует рядовой Сорокин в армии поэтов, но генералы могут его и не знать. Не так ли?

- Ну да, - хмыкнул Володька, - Вам на Олимпе виднее…

- Надеюсь, вы не отказываете мне в праве высказывать подобные суждения? Наверное, я заслужил…

- Генеральское звание, да, - подыграл Чурилин.

Лицо Евтушенко покрылось десятком лучиков-морщинок, моментально вспаханных плугом эмоций. Необычайно живое, подвижное оно мало походило на лицо властителя людских сердец, скорее – на маску лицедея, скомороха, привыкшего потешать и эпатировать простодушную публику.

Было интересно и одновременно грустно наблюдать за ходом разворачивающегося спектакля, тем более, что подходила моя очередь вступать в действие и я мысленно уже представлял реакцию режиссера и ведущего актера на свою реплику: «А что Вы скажете о моем руководителе творческого семинара Владимире Ивановиче Фирсове? Такой поэт Вам известен?»

Улыбка погасла, морщинки-лучики помельчали. Несколько секунд под маской шла напряженная работа рудокопа… Ага, нужный «минерал» найден – в глазах живой блеск убежденности, голос бескомпромиссен: «Ординарец при штабе…» И далее цитата: «Мы будем гордиться веками… И русскими большевиками, И яростным словом «ревком…»
- Много, слишком много на потребу…

Я перебиваю:

- Разве это главные стихи? (В мыслях крутится едкая дерзость «У Вас, что ли, нет на потребу?»). Мне лично помнятся другие строки:

Пар идет от стонущих деревьев,
Облака обожжены вдали.
Огненным снопом моя деревня
Медленно уходит от земли…
…Сколько их, убитых по программе
Ненависти к Родине моей, -
Девочек, не ставших матерями,
Не родивших миру сыновей.
Их могилы не всегда укажут,
Потому что сердцу тяжело.
Никакая перепись не скажет,
Сколько русских нынче быть могло!..

Или вот еще:

У мельницы заброшенной,
Познав земной предел,
В калошах редко ношенных
Мой дедушка сидел.

Кому-то потребовалось бы несколько страниц исписать, чтобы сказать главное о человеке, а Фирсов несколькими мазками обошелся. Это мастерство или случайность?

- Случайных успехов не бывает, - нехотя соглашается Евтушенко и неожиданно оживляется, - читали мою книгу «Талант есть чудо неслучайное»?

Мы отрицательно качаем головами.

- Непростительно, господа студенты. Там я подробно на тему нашей беседы рассуждаю. Анализирую творчество многих современных поэтов. Вам было бы полезно знать… Ну ладно, это поправимо, - и обратился к третьему нашему спутнику, - А Вы, Юра, у кого уму-разуму набираетесь?

- У Черниченко…

Хозяин доволен. Осыпает гостя добродушной улыбкой.

- Есть чему поучиться. Незаземленный писатель, хоть и пишет о земле. Не примитивный, не одноклеточный деревенщик. Наш парень…

Юра молча соглашается. Мы тоже не возражаем, хотя и не понимаем до конца значения слов «Наш парень. Не одноклеточный деревенщик…».

В голове опять вертятся не озвученные вопросы: «А кто не наш… одноклеточный? Абрамов? Белов? Шукшин?..»

- Так значит вы корешки, приятели? – продолжает Евтушенко, - руководители у вас разные, а вы дружите между собой… А вот интересно, как вы к национальности своих сокурсников относитесь?

- Не поняли?

- Ну делитесь по национальному признаку или все вместе кучкуетесь?

- Да мы как-то не задумывались, кто какой национальности, - начинаю я отвечать за всех. – У нас в группе есть даргинка Аминат Абдулманапова, я перевожу ее книгу для «Молодой гвардии»; есть тувинец Караол Натпий Оол; азербайджанец Машалах Набиев, псевдоним взял Мавтун (Аллах влюбленный); кабардинец Бати Балкизов; украинец Анатолий Орел… Проблем с общением никаких не возникало. Вместе учимся, вместе отдыхаем.

- А как насчет евреев?

- У нас их нет, кажется, - протянул я, припоминая всех одногруппников…

- Да так же, как к другим относимся, так и к евреям, - продолжил за меня Володя. – Для нас главное – талант, а там будь ты хоть негр…

- Африканец Пушкин, - засмеялся Юра Фролов и все его поддержали.

В атмосфере веселого благодушия закончилась общая ознакомительная часть визита. Дальше предстояло перейти к главному – чтению рукописи Чурилина. Володька уже нетерпеливо ерзал на стуле и все чаще посматривал на заветную папку, лежавшую напротив генерал-поэта.

Евтушенко побарабанил по ней пальцами левой руки, как бы раздумывая, стоит – не стоит погружаться в пучину неизвестной поэтической души и, дернув за завязку, раскрыл не очень пухлое хранилище машинописных листов.

- Поскучайте немного, - бросил он нам и стал бегло просматривать напечатанные тексты. Одни откладывал направо от папки, другие – налево, или, чуть дольше задерживаясь на каких-то строчках, двигал листок своему молчавшему дотоле киношному спутнику. Тот прочитывал текст и вскидывал глаза на Евтушенко, выразительным взглядом подтверждая его оценку.

Я следил за реакцией и оценщиков, и своего собрата, отличая оттенки эмоций на их лицах. И все не мог взять в толк, почему, чем дальше углубляется в рукопись Евгений Александрович, и, чем больше двигает листков товарищу, тем напряженнее становится Володька.

Вот в руках Евтушенко очередной листок. Он с разбегу ныряет в него, скользит по строчкам, замедляет темп чтения, будто сбил дыхание, резко вскидывает голову и как-то подозрительно смотрит на автора.

Чурилин «в стойке». Кажется, вот-вот взовьется со стула и выхватит текст из рук чтеца.

- Это какого «сивку укатали крутые горки»? Кто царил на эстраде и продал душу за металл? Вы только послушайте, что он пишет:

Засветите свечу
Над Иудою пьяным,
Было все по плечу,
Стало все по карману…

Володька бордовый. Не знает, куда деть глаза. Мы еще не понимаем, что так расстроило хозяина, почему металл и обида в голосе.

- Прости, Александрыч, - цедит Чурилин, - я ведь не встречался с тобой раньше. Так по обрывкам сплетен написал. Я порву. Прямо сейчас. Навсегда. Давай.

Он вскакивает, протягивает руку за листком, но Евтушенко, будто не замечая этого жеста, продолжает негодовать:

- Широк русский человек! Ко мне за поддержкой приходит и «моим же салом – меня по мусалам». Я – Иуда… Широк! Ничего не скажешь.

- Давай, Александрыч, - Володька тянется через мраморную площадь стола с фонтаном вазы.

Рука Евтушенко колеблется. За маской лицедея вновь идет какая-то старательская работа, а может быть, драка противоречивых мыслей и ощущений. Он весь наэлектризован, весь – клубок оголенных нервов, по которым, искрясь, перебегают токи штормового сознания. Потом рука дрогнула и медленно отодвинула листок от нацеленных в него воинственных пальцев.

Пауза болезненно затягивается. Мне начинает казаться, что достойного выхода из нее нет. Мы посрамлены. Я пригрел змею на груди, которая ужалила своего добродетеля… Ну ничего же скандального не показал мне накануне! Значит, специально спровоцировал конфуз? Ну, чудила, погоди!

Но Евтушенко – артист бывалый, он превзошел все мои ожидания по части умения держать паузу и находить спасительные ходы.

- Впрочем, - медленно, более спокойным голосом произнес он, глядя на застывшего студента, - рвать не нужно, все стихотворение рвать не нужно. Последняя строфа гениальна…

Володька бессильно рухнул на стул:

- Ну ты мужик, Александрыч!

- Ты тоже, как оказалось, непростой, - уже иронично проговорил Евтушенко, - наверно, нам дальше без бутылки не разобраться? Водку пить не будем во избежание других недоразумений, нам еще и на дачу в Переделкино ехать. Попьем грузинского вина или чего-нибудь другого. Идите, выбирайте, а я попытаюсь закуску организовать.

Он вышел в соседнюю комнату и мы потянулись следом, еще не совсем успокоенные, но с облегчением понимающие, что взашей нас гнать не собираются, хоть отведенный нам час уже истек.

Следующая комната квартиры-музея оказалась не менее импозантной, чем гостиная. Здесь был устроен настоящий бар: стеллаж со всевозможными бутылками, стойка, высокие стулья ручной работы, затейливые кресла, выдолбленные в пнях, из которых с помощью вдохновенного резца Коненкова, разлетались лесные птицы и расползались гады. Стены украшали художественные фотографии, сделанные рукой хозяина квартиры. Особенно выделялся снимок голой беременной женщины и такого же нагого ребенка, нажимавшего пальцем на пупок маме. Назывался снимок «Звонок младшему брату».

Не мудрствуя долго, мы сняли со стеллажа пару первых попавшихся на глаза бутылок «Ркацетелли», а Евгений Александрович извлек из студеных и пустых, как Арктика, недр холодильника пачку галет и стеклянную банку с остатками осетровой икры. Он попытался намазать икру на галету, но она не отрывалась от общей затвердевшей массы и тянулась за ножом, как резина.

- Ну да ладно, - махнул он рукой, - Вино есть, а закусывать будем презервативами.

И воцарилась в компании былая непринужденная атмосфера. Наполнили стаканы и подняли их за Ее Величество Поэзию. И еще раз за Поэзию. И еще… Потом читали стихи по кругу. Евтушенко – «Афганского муравья». Просили – «Наследников Сталина» или «Муки совести», но ему хотелось проверить на нас новое, недавно написанное, еще больное, как сама тема Афганистана. Сказал, что его камертоном или доверительным слушателем чаще других бывает Александр Межиров. А меня опять кольнуло: «Более идеологизированное стихотворение, чем «Коммунисты, вперед!», трудно отыскать». И еще одна мысль назойливо полезла в голову, что передо мной сидит не один человек Евгений Евтушенко, а по крайней мере два… Или один, но с двойным стандартом отношения к миру и окружающим людям, постоянно сортирующий их на «своих» и «чужих». Своим любая ущербность простительна, в чужом глазу – и соринка бревно. Только где граница между теми и другими? Талант ли это, человеческая порядочность или еще что-то?.. Почему посредственный Черниченко – свой, номенклатурный глашатай Межиров – камертон, а всенародно любимый Рубцов c такими пронизывающими все закоулки русской души стихами – ополченец? И в то же время неожиданно широкий жест – «не рви… гениально»… Может быть, для него все же настоящая поэзия выше клановых предрассудков? Кто знает правду? Наверное, только он сам?

- А что нам прочтет капитан? – не сразу дошел до моего сознания голос генерал-поэта. – Что-то заскучал наш вояка. О чем грусть?

- Да так, задумался о превратностях судьбы. А прочту… про казнь Степана Разина, про последние его слова, адресованные брату Фролу.

Евтушенко улыбнулся с каким-то внутренним удовлетворением, может, вспомнив о своем стихотворении «Казнь Стеньки Разина» - разудалой гротесково-пафосной балладе, написанной в 1964 году. Получалась вторая езда по сюжету с моей стороны. Но я неслучайно выбрал именно это стихотворение. Оно в корне отлично от евтушенковского тем, что я ничего не выдумывал, а опирался на реальный исторический факт. Итак, «Смерть и бессмертие»:

«Молчи, собака!» -
Выкрикнул Степан,
Распластанный на плахе палачами,
Услышав, как постыдно Фрол упал,
Род осквернив продажными словами.*

«Молчи, собака!»
Но не всяк силен
Тропою муки уходить в бессмертье.
Фрол ослабел, предпочитает он
Земской приказ – допросы вместо смерти.

«Молчи, собака!»
Больше силы нет
Бороться Стеньке за родного брата –
Расцвел на плахе гордый горицвет,
Ступени кровью, как огнем, объяты.

Пусть голова насажена на кол,
Над телом псы по-волчьи выгнут спины,
Но всенародно умер Разин Фрол,
А Стенька Разин перешел в былины!
________________________
* Когда началась казнь Степана Разина, его брат Фрол испугался и крикнул: «Слово и дело государево!» Его казнь была отсрочена на несколько лет. (авт.)

Потом читал Володя Чурилин. Несколько стихотворений. Читал, как всегда, блестяще. Без евтушенковского артистизма, но с каким-то внутренним, только ему присущим, драматизмом. О качестве его стихов особо не распространялись. Всем и без пафосных слов все было ясно. Что говорить, когда стихи хорошие? Чувства сами говорят. И тем больше было мое удивление, когда, подводя итог нашей растянувшейся на несколько часов встрече, Евтушенко вдруг сказал Чурилину:

- Основа крепкой книжки есть. Нужно, конечно, еще поработать и пробивать ее издание. В пробивании я плохой помощник. Сам долго и безрезультатно стучусь в глухие стены… А вот рецензию по выходу книги напишу обязательно…

Концовка экспромт-спектакля явно не удалась хозяину-режиссеру. В его словах не было твердости и искренности. Скорее, это был вежливый, плохо мотивированный, отказ в помощи способному молодому литератору, но из «чужой стаи». И чтобы подретушировать эту неловкую концовку, Евтушенко торопливыми вензелями подписал нам свою литературоведческую книгу «Талант есть чудо неслучайное».
http://www.rospisatel.ru/latynin-churilin.htm
Tags: Евтушенко
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments