a_g_popov (a_g_popov) wrote,
a_g_popov
a_g_popov

Коми и Константинополь

Александр Чувьюров

Восточный вопрос

Секретарь, услышав шум, вышла в коридор. В коридоре она увидела постового милиционера и странно одетого мужчину, в котором узнала писателя Ченусова. На Ченусове была ярко красная рубашка, на которую был надет темно-синий пиджак с большими блестящими пуговицами, напоминающий пиджаки дореволюционных гимназистов. Брюки черного цвета были заправлены в высокие хромовые сапоги. Вокруг шеи был обвязан ярко желтый платок. Ченусов был невысокого роста, худощавого телосложения. Рядом с рослым милиционером он смотрелся как щупленький подросток.
Ченусов яростно жестикулируя руками и что-то доказывал постовому. Секретарь подошла поближе.
– Не могу. Мне велено никого не пускать. У секретаря собрались руководители районов, идет совещание, – отвечал рослый постовой, стоя в проходе напротив щупленького Ченусова.
– Моя фамилия Ченусов, – громко и выразительно сказал Ченусов, – Че-ну-сов, – по слогам повторил он. Иди и так и доложи, что по срочному делу пришел литератор Ченусов. Че-ну-сов.
– Не могу. Никого не велено пускать.
– Вот заладил. Ты что других слов не знаешь. Как попугай. Не велено пускать, – передразнил постового Ченусов.
Секретарь подошла к ним.
– Святослав Георгиевич, успокойтесь, – вмешалась секретарь. – У Егора Тимофеевича сейчас действительно идет очень серьезное заседание. Собрались руководители районов, решаются важные вопросы. Подождите немного Святослав Георгиевич. Посидите в приемной. Пропустите Святослава Георгиевича, – обратилась она постовому милиционеру.
Милиционер отодвинулся в сторону, освободил проход. Ченусов прошел в приемную, сел на диван. За дверями раздавались громкие голоса заседающих. Ченусов некоторое время посидел на диване, затем порывисто встал, прошелся по кабинету, постоял у окна и вновь сел на диван. Его поведение и внешность говорило о нем как о человеке нервном и беспокойном.

Секретарь пододвинула к себе бумаги, стала что-то в них записывать, украдкой наблюдая за Ченусовым.
У Ченусова было узкое лицо, с характерными для коми с остро выступающими скулами. Глубоко посаженные светло-голубые глаза, стремительно перебегающие с предмета на предмет, выдавали в нем ум острый и быстрый. Маленький, остренький подбородок позволял предположить, что их обладатель скорее человек мягкий и не очень решительный. Вся мимика его лица говорило о том, что какие-то мысли глубоко волнуют и беспокоят Ченусова: его густые треугольные брови в такт мыслям, то поднимались вверх, то сосредоточенно хмурились над глазами. Столь же подвижные манипуляции происходило и с губами: Ченусов то вытягивал их в трубочку, то нервно начинал покусывать их. Пальцы своих маленьких рук он то сжимал в кулак, то начинал нервно отстукивать ими по подлокотнику дивана. Ноги, так же, время от времени, отстукивали дробь в такт пальцам и лицевым манипуляциям. И все это состояние глубокой сосредоточенности, которое выражали его мимика и жесты, как-то особенно дисгармонировало с его невероятно взлохмаченной прической, торчащими в разные стороны волосами, из-под которых провокационно комично торчали большие оттопыренные уши.
«Странный, странный тип этот Ченусов», – подумала секретарь. – «А может и впрямь дело у него какое-то серьезное, что он так волнуется».
Спустя некоторое время Ченусов вновь поднялся с дивана и начал нервно прохаживаться по приемной.
«Какой все-таки беспокойный», – с раздражением про себя подумала секретарь.
Ченусова она знала плохо. В основном она знала о нем из разговоров, которые время от времени происходил в кабинете и приемной секретаря идеологического отдела обкома. Основная мысль этих бесед, если сублимировать все сказанное, сводилось к простой фразе, «что Ченусов человек с весьма большими странностями». Собственно, самого Ченусова до этого секретарю довелось видеть только раз, когда она, по поручению своего непосредственного начальника – секретаря идеологического отдела, принимала участие в заседании местного краеведческого музея, где проходило обсуждение недавно вышедшего сборника рассказов Ченусова «Царство Войпеля».
Ченусов сидел за столом на сцене, рядом с представителями местной интеллигенции. Он был одет в точно такую же рубашку красного цвета, в этот же самый темно-синий пиджак с большими блестящими пуговицами. Только отсутствовал платок.
Заседание в краеведческом музее открыл местный краевед, который представился как ученый этнограф и археолог Максимилиан Правдин. Речь его была восторженной и пылкой:
– Святослав Ченусов, – начал оратор, – в нашей литературе уже достаточно известный человек. Правда, до сих пор мы знали его только как прекрасного публициста. Я думаю, многие из присутствующих читали его замечательные путевые очерки – о поездке в Ижмо-Печорский район и в Летскую волость. Уже в них проглядывал тонкий лирик и прекрасный знаток народной культуры и истории своего народа. И вышедший недавно сборник его рассказов открыли Святослава еще с одной стороны. В лице Святослава Ченусова мы получили нового, яркого, самобытного писателя. В отличие от буржуазной литературы, – заметил оратор, – где все повествование сводится к описанию жизни богатеев, герои Ченусова простые труженики – охотники, оленеводы, рыболовы. Святослав прекрасный лирик. Яркое свидетельство тому заглавная повесть сборника «Царство Войпеля». Вот как описывает Святослав снежные вершины Саблинского хребта, – оратор развернул одну из страниц сборника, – «Оленья упряжка выскочила на белоснежную равнину. Перед взором Вавлея предстали покрытые снегом горные вершины. Подобно застывшему исполину над ними возвышалась островерхая Сабля. У подножья гор, словно невеста в подвенечном платье, застыли покрытые снегом лиственницы. Все дышало покоем и миром».
Я не побоюсь сказать, – продолжил Правдин, – что в лице Ченусова мы обрели своего Пришвина, певца нашей северной природы. Но он не только прекрасный лирик, но и тонкий психолог, знаток народной души. С каким тонким психологизмом Святослав описывает маленького пастушонка мальчика Вавлея и старую шаманку Мандо! На первый взгляд, сюжет кажется банально простым: весенняя перекочевка ненецкой семьи от отрогов Саблинского хребта в Большеземельскую тундру. Но из этого банального сюжета у Святослава вырастает литературное произведение с большой буквы. Ченусов показал себя прекрасным знатоком народной культуры. Я как этнограф, краевед могу засвидетельствовать глубочайшее знание автором оленеводческой культуры.
Поэтические легенды старой шаманки Мандо, которые она по вечерам пересказывает мальчику Вавлею, – о хозяине горы Сабли, о зырянском боге северного ветра Войпеле, обитающем на горе Телпоз-из, о ненецких божествах – о могущественном творце Нум и его сопернике Нга, показывают, что Святослав не только прекрасно знает фольклор коми народа, но и фольклор наших северных соседей – ненцев. В заключение я хотел бы выразить надежду, что это лишь первый шаг Ченусова в коми литературе, и мы вправе ожидать, что следующим произведением Святослава Ченусова станет большое крупное полотно народной жизни. Коми литература заждалась своих романистов, – патетически закончил свою речь оратор Правдин.
Зал оглушительно и громко зааплодировал. Лишь сам Святослав Ченусов сидел безмолвно, как будто все происходящее в этом зале не касалось его.
После Правдина слово взял известный критик, литературовед Балин.
– Я не соглашусь с тем, что сказал предыдущий оратор, – яростно начал свое выступление Балин, – что Ченусов знает душу народа. Каким же предстает душа народа и сам народ в его рассказах: мы видим запуганного человека, верящего во всяких лесных духов, всяких там божеств. Такова ли душа народа? – Балин строго посмотрел в зал. Среди сидящих в зале возникло некоторое замешательство: с одной стороны никто не знал обращен ли этот вопрос кому-то конкретно, с другой сам ответ на этот вопрос для многих присутствующих представлялся затруднительным…
– Предыдущий оратор, – продолжил свое выступление Балин, – заметил, что Ченусов прекрасно знает фольклор. Но так ли это? – Балин вновь сделал паузу. Гнетущая тишина вновь нависла над залом.
– И что из фольклора выбрал Ченусов? Глупые невежественные религиозные россказни. А разве фольклор народа состоит только из этих рассказов? – большинство сидящих в зале партийных работников не знало из чего состоит фольклор народа и много другого, о чем спрашивал Балин, поэтому всякий раз вздрагивали, услышав очередной вопрос оратора.
– Мы знаем, – продолжал Балин, – прекрасные антирелигиозные народные сказки, в которых народ высмеивает глупых невежественных попов, яркие социальные исторические песни о народных героях, предводителях крестьянских восстаний. А что выбрал Ченусов? Он выбрал худшее из народного фольклора, от чего народ, за исключением отдельных невежественных элементов, давно уже отказался и предал забвению…
– Я хочу Вас спросить, – возвысил свой и без того звучный голос Балин, – Вас, своих товарищей по партии, почитаете ли вы хозяина горы Сабли или бога северного ветра Войпеля? – в зале вновь наступила гнетущая тишина. Некоторые из сидящих в зале испуганно озирались по сторонам: а не означают ли слова Балина, что вышла какая-то директива обкома, в которых призывалось почитать Войпеля и хозяина горы Сабли.
– Нет, – прервал молчание Балин. Зал облегченно вздохнул.
– Нет, еще раз нет, – решительно выкрикнул Балин, – Никто из сидящих здесь в зале не почитает Войпеля и хозяина горы Сабли и народ уже отказался от этих заблуждений. Все эти анимизмы, тотемизмы, – при этих словах в зале вновь возникло кратковременное замешательство, так как большинство сидящих не знало, что означают эти вычурные «измы», но Балин на сей раз продолжал речь без всяких передышек и вскоре состояние всеобщего одобрения и восхищения речью выступающего вновь воцарилось в зале, – давно уже забыты народом. Они остались только в головах некоторых ученых да таких псевдописателей как Ченусов. Народ давно уже ушел вперед. И фольклор народа тому подтверждение: народ создает былины про Ленина, Сталина, про Чапаева. А наши горе-писатели, такие как Чисталев, Ченусов пытаются столкнуть народ в пропасть невежественного прошлого.
Балин сделал короткую паузу.
Зал, который еще недавно рукоплескал Правдину, теперь восторженно гудел и дружно аплодировал Балину.
– Я хочу спросить: есть ли какая польза от рассказов Ченусова? – продолжил свое выступление Балин.
– Никакой, – раздалось несколько голосов из зала.
– Я скажу больше, – Балин угрожающе посмотрел в сторону Ченусова, но Ченусов продолжал сидеть все также недвижно, как будто речь в зале шла о событии, которое его совершенно не касалось.
– Это вредительство, – после минутной паузы сказал Балин. – Представьте лесоруба, который работает на лесозаготовках. И представим, что этот человек еще не до конца освободился от религиозных заблуждений. И вот ему в руки попадает книга Ченусова, со всей той религиозной мутью, которой заполнен его сборник: о всяких там деревьях-двойниках, о том, что в них тоже есть душа… И что будет происходить в душе этого лесоруба, учитывая, что наш народ еще не научился критически относится к печатному слову: ведь для многих все, что напечатано и есть истинная правда… И что будет происходить в душе этого лесоруба? Какая, скажите мне, будет у этого лесоруба производительность.
– Вредительство, – крикнули из зала. – Это настоящее вредительство.
– Я совершенно с вами согласен. Это настоящее вредительство, – продолжил свою речь Балин. – Ну, давайте посмотрим на его рассказы еще и с другой стороны, – Балин сделал паузу:
– Чему учат рассказы Ченусова? Что благополучие человека зависит от почтительного отношения к духам предков. А чему учим мы: что человек кузнец своего счастья, что человек вооруженный передовыми идеями партии может не только осуществить свои планы и мечты, но и преобразовать жизнь сотен тысяч людей. Один поэт, апологет того самого старокрестьянского быта, о котором с такой болью и ностальгией пишет Ченусов, в одном из своих стихов так охарактеризовал свое состояние: «остался в прошлом я одною ногою, скольжу и падаю другою». Именно такая жизненная позиция литераторов вроде Ченусова: скользить и падать в прошлое двумя ногами и увлекать других… Нашему народу требуется новая литература. Нужны новые герои: герои гражданской войны защищавшие Советскую власть здесь, на Севере, колхозники, рабочие…
Зал восторженно гудел:
– Верно, верно…
После Балина было еще несколько выступающих, каждый из которых пытался подтвердить справедливость слов оратора.
Так, один речник, в своей краткой речи заметил, что совершенно согласен с товарищем Балиным, что нужны новые герои.
– Вот, например, мы речники. Никто не знает как тяжело на пароходе, например, осенью, когда уже начинается ледоход и приходится растапливать топку сырыми дровами.
Его поддержал председатель колхоза:
– Хватит писать только про охотников да рыбаков и разных там буржуях, надо про нас – колхозников: доярок, трактористов и т.д.
Секретарь не знала, чем закончилось это обсуждение, так как заседание затянулось и ей пришлось уйти, так и не дождавшись его окончания…
Спустя несколько дней в центральной республиканской газете «Светлый путь» появилась статья Балина: «О задачах современной коми литературы». Собственно сама статья представляла собой повторение того, что было сказано Балиным на заседании Краеведческого музея.
Секретарь слышала, что Ченусов вроде бы тоже написал покаянную статью, в которой вслед за Балиным призывал обратиться от мелкотемья к насущным задачам строительства новой социалистической жизни… В последнее время секретарь идеологического отдела несколько раз при ней в разговоре с другими обкомовскими работниками упоминал фамилию Ченусова. Она не знала, по собственной ли инициативе пришел сегодня Ченусов или же он получил официальное приглашение от секретаря идеологического отдела. «Конечно, она не помнит никаких распоряжений относительно Ченусова, но вполне могло случится, что приглашение на прием, секретарь идеологического отдела сообщил Ченусову через каких-то других людей».
Между тем в зале, где проходило заседание, стихло. Через некоторое время из зала стали выходить руководители районов. Для большинства из них литератор и писатель Ченусов был неизвестен и они удивленно смотрели на посетителя в столь странном костюме… Вслед за руководителями районов из кабинета вышел сам секретарь идеологического отдела. Увидев Ченусова, секретарь удивленно вскинул брови. На мгновение на его лице отразилось недоумение, которое тотчас же сменилось доброжелательной улыбкой:
– Святослав Георгиевич, Вы ко мне? – обратился он к Ченусову.
– Да, Егор Тимофеевич. По очень срочному делу.
– Ну что ж, проходите, – после короткой паузы сказал секретарь, приглашая Ченусова в свой кабинет.
Кабинет секретаря представлял прямоугольную комнату, в центре которого располагался длинный стол, по бокам которого стояли стулья. Напротив входа на стене висел огромный портрет вождей мирового пролетариата, написанный одним из местных художников. Секретарь указал Ченусову на один из стульев в кабинете, сам сел в кресло под большим портретом. На столе секретаря лежало несколько номеров газеты «Светлый путь», среди них был и номер, со статьей Ченусова. Статья произвела самое благоприятное впечатление на секретаря идеологического отдела. Некоторые места из статьи Ченусова секретарь даже специально выделил для себя, подчеркнув понравившиеся места карандашом. На сегодняшнем заседании с руководителями районов, на котором как раз обсуждались вопросы усиления идеологической работы на местах, секретарь, наряду с фамилией Балина и других партийных литературоведов, несколько раз упомянул фамилию Ченусова.
В своей статье Ченусов самым решительным образом критиковал своих коллег по литературному цеху, обвиняя их в том, в чем его еще совсем недавно столь яростно и беспощадно упрекал критик Балин – в безыдейности и мелкотемье. «Коми литература, – писал Ченусов, – должна перестроиться и стать рупором революционных преобразований. Литература должна идти в авангарде происходящих в стране преобразований». Было видно, что критика Балина и партийных литературоведов положительно подействовала на Ченусова. Смущал только один странный пассаж в конце статьи. Эти два абзаца секретарь также выделил, а на полях поставил вопросительный знак. «Перед Советской Россией, – писал в этом абзаце Ченусов, – стоят грандиозные задачи и для решения этих задач она раз и навсегда должна решить восточный вопрос, – вернуть себе, на правах наследницы Византии, Константинополь, проливы Босфор и Дарданеллы и, таким образом, прорубить еще одно окно в Европу. Решение этого вопроса сулит молодой Советской республике огромные экономические выгоды». Далее следовал абзац, в котором Ченусов приводил некоторые факты из истории Турецкого государства, интерпретируя их с националистически-религиозных позиций. В истории мировой культуры, писал Ченусов, турки отметились лишь уничтожением христианских святынь и бесценных рукописей античной и христианской культуры, уничтоженных в пожаре Константинопольского погрома. Напоминал также Ченусов о резне турками болгар в 1876 году и армян в 1915 году и еще о ряде неприглядных моментов истории Оттоманской империи. Заканчивалась статья патетически: что за решение этого вопроса в годы первой мировой войны отдали свои жизни сотни тысяч солдат России. Европа, писал Ченусов, в долгу перед Россией: Россия спасла Европу от прусского сапога. Свобода нынешней Европы, отмечал Ченусов, куплена кровью русских солдат, погибших на полях Восточной Пруссии и во Франции. Эти два абзаца совершенно выбивались из общего контекста статьи и совершенно не были связаны его замечаниями, касающиеся задач коми литературы.
– Читал Вашу статью, Святослав Георгиевич. Своевременная, нужная статья. Правильные мысли высказаны. Вот только один момент меня слегка меня озадачил, – секретарь сделал паузу, – Я имею в виду, – продолжил он, – окончание Вашей статьи, два последних абзаца, в который Вы упоминаете о восточном вопросе.
– Я как раз по этому поводу, – ответил Ченусов.
– Ах, вот как, – удивился секретарь.
– Понимаете, недавно я написал новую статью, которую целиком и полностью посвятил этому вопросу.
– Какому это такому вопросу, – настороженно спросил секретарь отдела.
– Восточному вопросу, – ответил Ченусов.
– Восточному вопросу? – переспросил секретарь идеологического отдела.
– Да, восточному вопросу. Но в редакции у меня отказались взять статьи для публикации.
– И что же это Вы там такое написали, Святослав Георгиевич, позвольте полюбопытствовать, – ехидно спросил секретарь.
Ченусов достал папку, открыл ее и вытащил из папки машинопись и передвинул секретарю:
– Вот здесь у меня все, что касается восточного вопроса.
– Вы уж лучше расскажите основную суть Вашей статьи, только покороче, у меня было серьезное заседание и мне бы хотелось еще и немного отдохнуть.
– Здесь у меня все, – Ченусов кивнул на свою папку с машинописью, – история, экономические расчеты и даже планы как все это осуществить.
Ченусов сделал короткую паузу, затем продолжил свою возвышенную речь, полную различных цифр и фактов. Издавна в русском народе, заметил Ченусов, жила мечта о Константинополе. В русских летописях, продолжил он, Константинополь так и назывался Царьград – царь городов. Затем, кратко упомянув о походе Аскольда и Дира, Ченусов подробно и обстоятельно пересказал летописные описания походов вещего Олега на Константинополь – о русских кораблях, которые под парусами, поставленные на колеса, по суше были переброшены Олегом под стены города, о щите Олега прибитого на воротах Константинополя. При этом Аскольда и Дира, как и вещего Олега, Ченусов представил как народных вожаков древних русичей. Упомянул Ченусов и о Софье Палеолог. Правда, в этом случае он ограничился лишь кратким упоминанием о браке между племянницей последнего византийского императора и московского князя Ивана III, опасаясь, что излишнее внимание монархическим связям может быть неправильно истолковано секретарем идеологического отдела.
Затем последовал уже известный пассаж о русских солдатах, отдавших свои жизни за решение восточного вопроса на полях Франции, Галиции и Восточной Пруссии.
Если в начале секретарь идеологического отдела слушал речь Ченусова с улыбкой, то по мере того, как Ченусов разворачивал свои мысли, секретарь все с большей и большей настороженностью смотрел на Ченусова. «Вид у него совершенно безумен», – подумал во время очередного пассажа Ченнусова секретарь.
Между тем, Ченусов перешел к изложению военной операции, которая должна была привести разгрому Турции. Необходимо, заметил Ченусов, создать антитурецкую коалицию, в которую должны войти Греция, балканские славянские государства – Югославия, Болгария. Для успешной реализации этих планов внутри Турции, продолжил он, необходимо организовать восстания армян и курдов. Послевоенная Турция, подытожил Ченусов, расчленялась: Босфор и Дарданеллы отходили к России, остальная часть разделялась между союзниками.
Здесь секретарь решил, что наступило самое время прервать многословную тираду Ченусова. Его ответ был не менее витиеватым и искусным. В начале секретарь отметил, что восхищен эрудицией и начитанностью Ченусова, но к сожаленью, он вынужден отметить, что в данном случае его эрудиция и знания применены не совсем в нужном направлении.
Идеолог обкома объяснил, что Турция теперь нам дружественная страна и Кемаль Ататюрк – наш большой друг, борец с международным империализмом. И такие разговоры – о турецких погромах, о резне армян, о расчленении Турции и передаче Советской России проливов, подчеркнул идеолог обкома, не только отвлекают граждан от насущных задач, которые партия поставила перед народом, но и опасны и провокационны и могут сильно повредить международной репутации Советской России. Кто-нибудь из наших недругов, сурово заметил идеолог обкома, прочитав вашу статью, решит, что какие-то горячие головы в руководстве нашей страны действительно озабочены решением восточного вопроса. Но Вы-то знаете, подчеркнул секретарь идеологического отдела, что это не так. И сейчас совсем излишне напоминать о разных неприглядных страницах истории турецкого государства. Если Европа, ехидно заметил идеолог обкома, которой всегда до всего есть дело, давно уже забыла о резне армян и болгар, то нам тем более не нужно напоминать об этом. Нашей страной взят курс на политику мирного сосуществования с государствами с различным общественным строем, подытожил беседу идеолог обкома.
Как только Ченусов покинул кабинет секретаря идеологического отдела, то он пригласил своего секретаря и дал ей задание обзвонить редакции местных газет и журналов и передать указание, чтобы впредь до особого предписания не брать в публикацию какие-либо статьи Ченусова и пока отказаться от его услуг в качестве корреспондента.
– И еще, – идеолог обкома сурово посмотрел на своего секретаря, – свяжитесь с начальником ОГПУ и передайте от меня лично поручение, чтобы за Ченусовым установили самое строжайшее наблюдение.
Ченусов между тем побывал в редакциях еще нескольких газет и журналов, но везде получал вежливый отказ. Как знать, как долго бы продолжалось хождение Ченусова по разным редакциям, если бы не один знакомый журналист, который доверительно сообщил ему, что из обкома получено указание до особого предписания не брать в публикацию какие-либо статьи Ченусова.
Огорченный Ченусов уехал в свой родной Усть-Кулом. Поселился он в отцовском доме и устроился сельхоззаготовителем, но проработал недолго. Во время сельхоззакупок, сообщал местный сотрудник ОГПУ, Ченусов вел беседы о восточном вопросе, в частности, как отмечалось в одном из донесений, ругал Советскую власть за недальновидность внешней политики. После таких обращений в один из дней на пороге дома Ченусова появился местный оперуполномоченный, и в сопровождении уполномоченного Ченусов последовал в неказистое здание местной милиции. Его поместили в небольшой комнате с зарешеченными окнами, где Ченусов провел несколько дней. Затем его перевезли в Сыктывкар, в местную психиатрическую больницу. Главврач психиатрической больницы, после нескольких бесед и ряда медицинских экспертиз, составил подробнейший отчет о психическом здоровье Ченусова. Врач отмечал, что Ченусов воспитывался в жесткой, суровой обстановке деспотичным отцом. В силу этого он в своих детских фантазиях пытался реализовать то, чего он был лишен в жизни, компенсировать в них свои детские неудачи. Поэтому, отмечал в отчете врач-психиатр, в детстве подэкспертный (Ченусов) отождествлял себя со странами и государствами, которые экономически и политически были задавлены более сильными державами. В своих детских фантазиях он мечтал о том времени, когда те или иные государства, вопреки всем сложившимся обстоятельствам, поднимутся из руин и вновь обретут самостоятельность. Следует отметить, писал главврач, что до недавнего времени симпатии Ченусова были на стороне проигравшей в первой мировой войне Турции. Он приветствовал Кемаля Ататюрка, а затем, когда Турция вновь обрела свою самостоятельность, он потерял к ней интерес, и мало того, он почувствовал антипатию к Турции и правительству Кемаля Ататюрка и стал разрабатывать планы отторжения от Турции проливов Босфор и Дарданеллы. В жизни и в политике, отмечал главврач, он руководствовался одними и теми же принципами: он чувствовал любовь и сострадание к таким же, как и он сам, слабым и униженным, но как только те, кому он выказывал сострадание, избавлялись от своих комплексов и им удавалось обрести уверенность и достичь благополучия, его симпатии сменялись неприязнью и ненавистью. Людей, сильных и уверенных, живущих в благополучии, отмечал главврач, Ченусов не только не любил, но и как сам признавался в личной беседе с главврачом, желал им различных бедствий. В заключение главврач отмечал, что Ченусов, безусловно, психически нездоров, но социально не опасен, хотя определенное наблюдение за ним требуется.
После ряда бесед, проведенных главврачом, а также представителем милиции, Ченусов был выписан. Ему было предписано без особого разрешения, за пределы Усть-Куломского района не выезжать. После всех этих медицинских процедур и обстоятельных бесед с сотрудниками милиции больше Ченусов попыток идти с восточным вопросом в массы не предпринимал. За былые заслуги в развитии коми культуры Ченусова устроили сторожем в местный МТС, где он и проработал до самой пенсии. Гостей он не принимал, жил тихо и скромно. Раз в неделю к нему приходила его сестра Пелагея, забирала грязное белье и убиралась в доме Ченусова. Соседи Ченусова иногда останавливали ее и спрашивали: «А чем твой брат занимается по ночам: у него все время горит свет?» «Пишет, – отвечала сестра, – карты рисует». «Карты рисует?» – удивленно переспрашивали соседи.
– Да, карты. Про этот, как его, Истамбул или Константинополь. Ну, город, где эти нехристи, турки живут. Он же головой из-за этого города и тронулся, – сокрушенно начинала вздыхать Пелагя, – А ведь какой умный был, писатели к нему приходили, всякие важные люди за руку с ним здоровались, и вот ведь как все обернулось. Все из-за этого города. Захватить его, говорит надо, – и тут она испуганно начинала озираться по сторонам:
– Только вы никому не говорите, а то ведь его, бедного могут посадить. А он ведь безвредный, рисует и только. Как ребенок. Он не буйный, вы же его знаете, совсем не буйный, – она переходила на шепот, – Он очень боится, что его за это посадят. Он ведь слово дал следователю.
Соседи клялись, что говорить об этом никому не будут, а сами при первом же удобном случае рассказывали про своего чудаковатого соседа и, как всякие бдительные граждане, сообщали в органы обо всем том, что им по наивности сообщала сестра Ченусова. Время от времени на адрес оперуполномоченного приходили письма от бдительных граждан, в которых сообщалось, что у гражданина Ченусова, который ранее уже арестовывался, по ночам горит свет, и, по слухам, он составляет карты для каких-то иностранных секретных служб. Оперуполномоченный пару раз наведывался к Ченусову, сделал ему внушение, что свет, который горит у него по ночам, вызывает тревогу у соседей. На это Ченусов отвечал, что отныне он даже в случае крайней нужды не будет зажигать свет по ночам и будет вести себя так, чтобы ни в чем не доставлять тревог своим соседям. Для профилактики оперуполномоченный провел также беседу и с соседями Ченусова, доверительно сообщив им, что Ченусов рисует карты по заданию министерства сельского хозяйства. Об этом же он сказал сестре Ченусова, предупредив:
– Если будут спрашивать, чем занимается твой брат, скажи, что рисует карты для министерства сельского хозяйства. Иначе, – оперуполномоченный грозно хмурил свои брови, – твоего брата посадят, и ты его больше не увидишь.
Для простой и испуганной сельской женщины этого было достаточно, и теперь при всяком вопросе о брате она отвечала заученными фразами, что он рисует карты для какого-то министра. Ну а Ченусов, несмотря на заверения, данные оперуполномоченному, что он прекратит всякие ночные деяния, по ночам, плотно закрыв шторы, все так же рисовал свои карты и схемы разгрома Турции силами Красной Армии и союзных с Советским Союзом держав. Подробно описывалось и послевоенное устройство Турции, которое за прошедшее время в планах Ченусова претерпело ряд незначительных изменений: часть территории Турции отходила Греции, другая Болгарии, а Константинополь объявлялся особой территорией. На востоке должны были быть образованы курдское и армянское государства. Каждая деталь предстоящей военной операции подробнейшим образом обрисовывалась на карте и расписывалась в специальных приложениях. Предусматривалось несколько вариантов военной операции. Согласно одним планам, первоначально намечалось нанести отвлекающий удар на Кавказе, а затем силами союзных держав, ударом с суши и моря, захватить Константинополь. После захватов проливов предполагалось высадить десанты на малоазиатском побережье и перенести боевые действия в глубь Турции и захватить Анкару. В других разработках удары производились одновременно и на Кавказе, и в европейской и малоазиатской частях Турции. Всякий раз, рассматривая готовые проекты, он находил в них изъяны и вновь с усердием принимался чертить свои карты-схемы. Он чертил до утра, а утром в изнеможении падал на кровать и спал весь день, до вечера. А вечером, поужинав, он с огромной папкой карт и схем, под удивленные взгляды соседей, уходил на дежурство в МТС.
Из-за «болезни» его не взяли на фронт. Так он всю войну и проработал сторожем на МТС. На него перестали обращать внимание. У людей были дела поважнее, чем чудаковатый Ченусов. Правда, один раз он вновь напомнил о себе. Рассказывают, что однажды в 1948 году, на прием к местному секретарю партии, пришел мужчина. Выглядел он весьма странно: на голое тело была надета фуфайка, на ногах старые, стоптанные кирзовые сапоги, а на голове картуз, какие носили до революции. Пряди седых волос выбивались из-под картуза и длинными космами опускались на плечи, борода была взъерошена и взлохмачена. Яркие голубые глаза смотрели пронзительно и смело. Постовому милиционеру странный посетитель представился как литератор и общественный деятель Святослав Ченусов. Милиционер был молод и фамилии такого писателя не слышал. Хотя вид посетителя был странноват, тем не менее, он доложил секретарю, что к нему на прием пришел литератор и общественный деятель по фамилии Ченусов. Секретарь также был молод, бывший фронтовик, недавно назначенный на должность секретаря местного райисполкома, и еще не успел обрасти бюрократическими замашками. Фамилия была ему незнакома, но, услышав от постового милиционера «литератор и общественный деятель», сразу же попросил пропустить Ченусова.
Вид Ченусова отчасти смутил секретаря, но он, не показав виду, приветливо указал ему на кресло. Ченусов сел и после небольшой паузы сообщил цель своего визита. Впрочем, начал он издалека.
В начале Ченусов напомнил секретарю, что согласно резолюции ООН недавно образовано государство Израиль. Коль скоро есть такой прецедент, отметил Ченусов, почему бы не поднять в ООН вопрос о Константинополе.
Секретарь в силу различных обстоятельств не получил полноценного образования и в вопросах географии и истории был мало искушен, поэтому упоминание о Константинополе вызвало у него некоторое замешательство. Он переспросил у Ченусова:
– Как вы сказали, Кон….Константинополь?
– Да, Константинополь, – и Ченусову пришлось сделать небольшое историческое отступление, рассказать о Византии, Византийской империи, о крестовых походах и о последующем взятии Константинополя турками. Секретарь с увлечением слушал вдохновенную речь Ченусова.
– И вот, в свете всех этих последних событий с государством Израиль, – продолжил Ченусов, – в ООН можно было бы поставить вопрос об организации особой территории Константинополя со своим особым статусом, как Ватикан.
При упоминании Ватикана секретарь поморщился: хоть он был человеком не искушенным в географии и истории, но про Ватикан слышал, и весь ход рассуждений Ченусова вдруг показался ему подозрительным. И тут Ченусов сказал фразу, которая привела в окончательное замешательство секретаря.
– Ведь мы православные.
У секретаря при этих словах мелькнула мысль, что этого придурковатого мужика послал кто-то из его недругов, чтобы затем обвинить его в потворстве религии, и он самым решительным образом заявил Ченусову:
– Лично я ни в какого Бога не верю. Я верю во всеобщую победу коммунизма и светлое будущее новой коммунистической эры.
– Вы меня не поняли, – попытался оправдаться Ченусов. – Конечно, и Вы, и я, и все прогрессивное человечество не верим в Бога. Я имел в виду не религию как таковую, а то, что наша культура, что мы, так сказать, православные по культуре.
Теперь секретарь уже полностью был уверен, что этого человека послали специально, чтобы опорочить его, поэтому он с тем же суровым голосом заявил:
– С религией в нашем государстве окончательно покончено.
– Я имел в виду, что мы русские, – запинаясь, проговорил Ченусов и тут же поймал себя на мысли, что и в этом случае он сказал неправду, – он не русский, а коми, и Ченусов в замешательстве стал говорить о православных святынях Константинополя и его окрестностей, о надругательствах мусульман над этими святынями, о резне турками православных христиан.
Спустя некоторое время прохожие видели, как постовой милицейский вел по улице Ченусова. Несколько дней Ченусова продержали в местном отделении милиции. С ним была проведена обстоятельная беседа, после которой он был отпущен домой. Прожил после этого Ченусов еще десять лет и умер в 1958 году, в возрасте 65 лет. Последним радостным событием для него было создание Варшавского блока. В дневнике у себя он записал: «Может быть, теперь наконец-то решится восточный вопрос».
На похоронах была лишь небольшая группа родственников. Из посторонних на них присутствовал лишь литератор Заславский, друг юности Ченусова.
На поминках никто не вспоминал об усопшем, ели и пили, без всяких разговоров. Лишь небольшую речь сказал Заславский, напомнил присутствующим о причине, по которой они все собрались вместе:
– Святослав был прекрасный писатель, тонкий лирик. Но, к сожалению, чуждая идея увлекла его, увела от настоящей работы. На извечный русский вопрос: что делать, – он показал, как не надо жить.
Родственники Ченусова ничего из этой речи Заславского не поняли. Похоронили Ченусова на местном кладбище. Одиноко стоял крест со скромной надписью: «Святослав Ченусов. 1893-1958». Крест со временем сгнил. Чьи-то заботливые руки выбросили его, место со временем сровнялось. Так жил и так умер великий поборник восточной идеи Святослав Ченусов.
Tags: Коми и Константинополь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments